Nikolai Gumiliov

Poemas

Versión de José Mateo,

revisada por Xenia Dyakonova


 

Miniatura persa

 


 


Жираф

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про черную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…
Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.


La jirafa

Hoy veo tristeza en tus ojos, un brillo especial,
tu brazo especialmente fino al asir las rodillas.
Escucha: muy lejos, muy lejos, a orillas del Chad
hay una jirafa de gracia exquisita.
 
Su cuerpo posee garbosa esbeltez y dulzura, 
y lleva pintada la piel de arabesco embrujado;
con ella podría igualarse tan sólo la luna
que oscila y se quiebra en las aguas extensas del lago.
 
Si miras de lejos, parece un vistoso velero,
de cerca, si corre, es el vuelo ligero de un pájaro.
Yo sé que la Tierra contempla un sinfín de portentos
cuando ella se esconde, al ocaso, en su cueva de mármol.
 
Conozco los cuentos alegres de extraños países,
del joven guerrero y la chica, de amor y de furia…  
pero con el tiempo te has hecho a una densa calígine: 
no es fácil que creas en nada, si no es en la lluvia.
 
Y ¿cómo podría contarte un jardín tropical,
la palma sutil, el olor de una flor nunca vista?
No llores, escucha... muy lejos, a orillas del Chad,
hay una jirafa de gracia exquisita.

				(1908)


Персидская миниатюра Когда я кончу наконец Игру в cache-cache со смертью хмурой, То сделает меня Творец Персидскою миниатюрой. И небо, точно бирюза, И принц, поднявший еле-еле Миндалевидные глаза На взлет девических качелей. С копьем окровавленным шах, Стремящийся тропой неверной На киноварных высотах За улетающею серной. И ни во сне, ни на яву Невиданные туберозы, И сладким вечером в траву Уже наклоненные лозы. А на обратной стороне, Как облака Тибета чистой, Носить отрадно будет мне Значок великого артиста. Благоухающий старик, Негоциант или придворный, Взглянув, меня полюбит вмиг Любовью острой и упорной. Его однообразных дней Звездой я буду путеводной, Вино, любовниц и друзей Я заменю поочередно. И вот когда я утолю, Без упоенья, без страданья, Старинную мечту мою Будить повсюду обожанье. Miniatura persa Cuando termine el juego de escondite que juega mi alma con la muerte inmensa tal vez el creador la resucite en forma de una miniatura persa. Bajo el cielo ocre del amanecer habrá un príncipe alzando, clandestino, sus ojos almendrados para ver el vuelo de un columpio femenino; habrá un emperador con una lanza por un camino incierto y escarpado que sigue en las alturas y no alcanza al pequeño rebeco que ha escapado; ni en los sueños ni en la realidad se ven tubérculos tan suculentos, y por la tarde, en dulce intimidad, se inclinan a la hierba los sarmientos; y qué placer será llevar, tan pura como nube en un pico tibetano, en la otra cara de la miniatura la firma de un magnífico artesano. Un viejo de esmerada educación, un cortesano, o acaso, un comerciante, al verme me querrá sin dilación con un amor tozudo y penetrante; seré viento que sople en el sofoco y alegraré su ocaso con fulgores, e iré sustituyendo poco a poco a amantes, amistades y licores. De esta manera yo satisfaría, sin gozo ni dolor desmesurados, una tenaz y antigua fantasía: causar admiración por todos lados. (1920)
Леопард Если убитому леопарду не опалить немедленно усов, дух его будет преследовать охотника. Абиссинское поверье. Колдовством и ворожбою В тишине глухих ночей Леопард, убитый мною, Занят в комнате моей. Люди входят и уходят, Позже всех уходит та, Для которой в жилах бродит Золотая темнота. Поздно. Мыши засвистели, Глухо крякнул домовой, И мурлычет у постели Леопард, убитый мной. — По ущельям Добробрана Сизый плавает туман, Солнце, красное, как рана, Озарило Добробран. — Запах меда и вервены Ветер гонит на восток, И ревут, ревут гиены, Зарывая нос в песок. — Брат мой, брат мой, ревы слышишь, Запах чуешь, видишь дым? Для чего ж тогда ты дышишь Этим воздухом сырым? — Нет, ты должен, мой убийца, Умереть в стране моей, Чтоб я снова мог родиться В леопардовой семье. — Неужели до рассвета Мне ловить лукавый зов? Ах, не слушал я совета, Не спалил ему усов! Только поздно! Вражья сила Одолела и близка: Вот затылок мне сдавила, Точно медная, рука… Пальмы… с неба страшный пламень Жжет песчаный водоем… Данакиль припал за камень С пламенеющим копьем. Он не знает и не спросит, Чем душа моя горда, Только душу эту бросит, Сам не ведая куда. И не в силах я бороться, Я спокоен, я встаю, У жирафьего колодца Я окончу жизнь мою. Leopardo Si a un leopardo matado no le cortas inmediatamente los bigotes, su espíritu perseguirá al cazador. (Superstición abisinia) En noches sordas de silencio, el leopardo que he matado se ocupa dentro de mi cuarto en ensalmos y sortilegios. Gente que viene y que se va; la que más tarda en irse: aquella en cuyas venas se pasea una dorada oscuridad. Es tarde. Grazna sordo un trasgo, y los ratones, que murmuran; al pie de mi cama maúlla el leopardo que he matado. —La quebrada de Dobrobrán flota en la niebla gris ceniza, el sol, rojo como una herida, en Dobrobán alumbrará. —Hacia el oeste lleva el viento olor de miel y de verbena, y ululan, ululan las hienas, hundiendo su hocico en el suelo. —Hermano, hermano, ¿ves el humo? ¿sientes el olor?, ¿los aullidos? Entonces, di, ¿por qué motivo aún respiras este aire húmedo? —No, tú me has asesinado; y has de morir en mi terreno, para que yo nazca de nuevo, entre los fieros leopardos. ¿Acaso oiré toda la noche sus maliciosos llamamientos? Ay, no he escuchado los consejos; no le he quemado los bigotes. Pero es tarde. Una fuerza adversa me ha derrotado y no está lejos. Como un yugo, del pescuezo, férreamente, una mano...aprieta... Palmeras... un fuego del cielo incendia una fuente de arena; Danakil, detrás de la piedra, con una jabalina ardiendo. No se da cuenta y desconoce de qué está orgullosa mi alma; él se limitará a arrojarla, lejos, sin preguntarse a dónde. Sin fuerzas para resistir, me levanto, y estoy en calma: cerca de un pozo de jirafas mi vida llegará a su fin. (1919)
Дождь Сквозь дождем забрызганные стекла Мир мне кажется рябым; Я гляжу: ничто в нем не поблекло И не сделалось чужим. Только зелень стала чуть зловещей, Словно пролит купорос, Но зато рисуется в ней резче Круглый куст кровавых роз. Капли в лужах плещутся размерней И бормочут свой псалом, Как монашенки в часы вечерни Торопливым голоском. Слава, слава небу в тучах черных! То — река весною, где Вместо рыб стволы деревьев горных В мутной мечутся воде. В гиблых омутах волшебных мельниц Ржанье бешеных коней, И душе, несчастнейшей из пленниц, Так и легче и вольней. La lluvia A través de los vidrios salpicados de lluvia el mundo me parece virulento. Lo miro: sus colores en nada se atenúan ni hay nada que se me haya vuelto ajeno. Sólo el verde aparece con luces más siniestras, igual que con un baño de vitriolo; pero el arbusto corvo con sus rosas sangrientas perfila más rotundos sus contornos. Las gotas en los charcos chapotean más rítmicas y bisbisean su continuo salmo, como si fueran monjas en el rezo de vísperas, con voz grave y el paso apresurado. Gloria, gloria a los cielos en las oscuras nubes, y en el río primaveral, por donde en agua turbia, en vez de peces se sacuden los troncos de los árboles del bosque. En el terrible vórtice de las molinos mágicos hay un relincho de caballos fieros, y el alma, la más triste de los encarcelados, así, ligera y libre, eleva el vuelo.
Прапамять И вот вся жизнь! Круженье, пенье, Моря, пустыни, города, Мелькающее отраженье Потерянного навсегда. Бушует пламя, трубят трубы, И кони рыжие летят, Потом волнующие губы О счастье, кажется, твердят. И вот опять восторг и горе, Опять, как прежде, как всегда, Седою гривой машет море, Встают пустыни, города. Когда же, наконец, восставши От сна, я буду снова я, Простой индиец, задремавший В священный вечер у ручья? Protomemoria Así es la vida: el canto, los vaivenes, los mares, los desiertos, las ciudades. Y lo que se ha perdido para siempre, dejando su reflejo titilante. El fuego brama, truenan las trompetas, rojos caballos rompen a volar, y después... una voz que con viveza habla, parece, de la felicidad. Y nuevamente, el éxtasis, la pena, y otra vez, y como antes, como siempre, el mar agita blanca la crinera y surgen las ciudades, los vaivenes. ¿Cuándo, por fin, al despertar del sueño, yo seré otra vez yo: tan sólo un indio que junto a la corriente de un riachuelo en la tarde sagrada se ha dormido? (1918)
Сонет Как конквистадор в панцыре железном, Я вышел в путь и весело иду, То отдыхая в радостном саду, То наклоняясь к пропастям и безднам. Порою в небе смутном и беззвездном Растет туман… но я смеюсь и жду, И верю, как всегда, в мою звезду, Я, конквистадор в панцыре железном. И если в этом мире не дано Нам расковать последнее звено, Пусть смерть приходит, я зову любую! Я с нею буду биться до конца И, может быть, рукою мертвеца Я лилию добуду голубую. Soneto Como un conquistador en su coraza, salí al camino; y voy tranquilamente, inclinándome a riscos y quebradas, o descansando en un jardín alegre. Bajo la noche sin estrellas, vaga, crece la niebla; y río, y amanece, y tengo fe en mi estrella, como siempre, soy un conquistador en su coraza. ¡Y si no es el destino terrenal soltar del nudo la última atadura: venga la muerte, sea como sea! Yo lucharé con ella hasta el final, y a lo mejor mi mano moribunda aún podrá arrancar una azucena. (1908)
Рабочий Он стоит пред раскаленным горном, Невысокий старый человек. Взгляд спокойный кажется покорным От миганья красноватых век. Все товарищи его заснули, Только он один еще не спит: Все он занят отливаньем пули, Что меня с землею разлучит. Кончил, и глаза повеселели. Возвращается. Блестит луна. Дома ждет его в большой постели Сонная и теплая жена. Пуля им отлитая, просвищет Над седою, вспененной Двиной, Пуля, им отлитая, отыщет Грудь мою, она пришла за мной. Упаду, смертельно затоскую, Прошлое увижу наяву, Кровь ключом захлещет на сухую, Пыльную и мятую траву. И Господь воздаст мне полной мерой За недолгий мой и горький век. Это сделал в блузе светло-серой Невысокий старый человек. El obrero Sigue trabajando ante el horno encendido, es un hombre viejo y de corta estatura, y sumiso, por la forma en que acostumbra a entornar sus párpados enrojecidos. Los demás trabajadores ya descansan, él, en cambio, todavía sigue en vela; se consagra entero a moldear la bala que me arrancará algún día de esta tierra. Ha acabado: su mirada cobra aliento; regresa; la luna brilla; y a estas horas, sola en la ancha cama, cálida y con sueño, todavía está esperándolo su esposa. Esa bala que ha fundido silbará por encima de la espuma gris del Dvina; esa bala que ha fundido se hundirá en mi pecho, porque vino a por mi vida. Yo, con la melancolía de la muerte, caeré, y veré fluir mi vida entera: a raudales correrá mi sangre ardiente por la hierba medio seca y polvorienta. Y por mis amargos y fugaces días, Dios entonces me dará la paga justa: quien lo ha obrado, en su camisa desteñida, es un hombre viejo y de corta estatura.
крыса Вздрагивает огонек лампадки, В полутемной детской тихо, жутко, В кружевной и розовой кроватке Притаилась робкая малютка. Что там? Будто кашель домового? Там живет он, маленький и лысый… Горе! Из-за шкафа платяного Медленно выходит злая крыса. В красноватом отблеске лампадки, Поводя колючими усами, Смотрит, есть ли девочка в кроватке, Девочка с огромными глазами. — Мама, мама! — Но у мамы гости, В кухне хохот няни Василисы, И горят от радости и злости, Словно уголечки, глазки крысы. Страшно ждать, но встать еще страшнее. Где он, где он, ангел светлокрылый? — Милый ангел, приходи скорее, Защити от крысы и помилуй! La rata Hay una lámpara parpadeante; miedo y silencio habitan la penumbra: en la camita rosa con encajes, una niña tirita y se acurruca. ¿Qué sucede, es tal vez la tos de un duende calvo y viejo que tiene allí su casa? Pero, ¡ay desgracia!, asoma lentamente tras el armario, la malvada rata. «¡Mamá!»... pero ella atiende a las visitas; y ríe la niñera entre fogones. Ardiendo de maldad y de alegría ¡los ojos de la rata son tizones! En los destellos de la lamparilla, moviendo los bigotes erizados, mira si hay una niña en la camita: una niña con los ojos como platos. Seguir aquí da horror, salir da pánico: ¿dónde está el ángel de las alas blancas? «Ven a mi, ángel querido, vente rápido: ten piedad, ponme a salvo de la rata.”
Современность Я закрыл Илиаду и сел у окна, На губах трепетало последнее слово, Что-то ярко светило — фонарь иль луна, И медлительно двигалась тень часового. Я так часто бросал испытующий взор И так много встречал отвечающих взоров, Одиссеев во мгле пароходных контор, Агамемнонов между трактирных маркеров. Так, в далекой Сибири, где плачет пурга, Застывают в серебряных льдах мастодонты, Их глухая тоска там колышет снега, Красной кровью — ведь их — зажжены горизонты. Я печален от книги, томлюсь от луны, Может быть, мне совсем и не надо героя, Вот идут по аллее, так странно нежны, Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя. Modernidad He cerrado la Ilíada y he salido al balcón, —aún temblaba la última palabra entre mis labios — a lo lejos brillaba la luna...o un farol, y la sombra de un guarda se movía despacio. ¡Cuántas veces miré con gesto desafiante... y con cuántas miradas he topado en respuesta: multitud de odiseos en los barcos mercantes, tantos agamenones en oscuras tabernas...! En la extrema Siberia donde el ventisco azota, se entumecen mamuts entre hielos de plata, y estremece las nieves su pena silenciosa y se inflaman los cielos con su sangre encarnada. Me entristece este libro: me disipa la luna; quizá no sea un héroe lo que me reconforte. Bajan, por la alameda, con extraña dulzura, un chico y una chica: y son Dafnis y Cloe.
Отрывок Христос сказал: убогие блаженны, Завиден рок слепцов, калек и нищих, Я их возьму в надзвездные селенья, Я сделаю их рыцарями неба И назову славнейшими из славных… Пусть! Я приму! Но как же те, другие, Чьей мыслью мы теперь живем и дышим, Чьи имена звучат нам, как призывы? Искупят чем они свое величье, Как им заплатит воля равновесья? Иль Беатриче стала проституткой, Глухонемым — великий Вольфганг Гете И Байрон — площадным шутом… о ужас! Fragmento Cristo dijo: «Bienaventurados los pobres y felices los ciegos, tullidos y míseros: yo os prometo elevaros sobre el firmamento, os haré caballeros andantes del cielo, os declaro triunfantes entre los gloriosos». ¡Sí, lo acepto!; mas ¿qué será entonces del resto, de cuya creación respiramos, vivimos, cuyos nombres retumban igual que cornetas? ¿De qué forma podrán expiar su grandeza? ¿De qué forma se paga entereza y templanza? O tal vez Beatriz se volvió prostituta o fue muda la pluma de Wolfgang von Goethe, y Lord Byron, bufón chabacano... ¡oh espanto! (1912)
В Бретани Здравствуй, море! Ты из тех морей, По которым плавали галеры, В шелковых кафтанах кавалеры Покоряли варварских царей. Только странно, я люблю скорей Те моря суровые без меры, Где акулы, спруты и химеры — Ужас чернокожих рыбарей. Те моря… я слушаю их звоны, Ясно вижу их покров червленый В душной комнате, в тиши ночной В час, когда я — как стрела у лука, А душа — один восторг и мука Перед страшной женской красотой. En Bretaña ¡Salud, mar! Tú eres mar cuya ribera, en sus sedosos trajes, unos lores tomaron tras surcarte en su galera, barriendo a bárbaros emperadores. Quizás resulte extraño que prefiera el mar del desafuero y los rigores, el mar del tiburón y la quimera, terror de los morenos pescadores. Ese otro mar que...escucho en un gemido y veo con celaje enrojecido, en mi cuarto, en la calma vespertina, cuando soy como flecha en la ballesta, y el alma toda está en tensión y presta ante la atroz belleza femenina. (1917)
Мои читатели Старый бродяга в Аддис-Абебе, Покоривший многие племена, Прислал ко мне черного копьеносца С приветом, составленным из моих стихов. Лейтенант, водивший канонерки Под огнем неприятельских батарей, Целую ночь над южным морем Читал мне на память мои стихи. Человек, среди толпы народа Застреливший императорского посла, Подошел пожать мне руку, Поблагодарить за мои стихи. Много их, сильных, злых и веселых, Убивавших слонов и людей, Умиравших от жажды в пустыне, Замерзавших на кромке вечного льда, Верных нашей планете, Сильной, веселой и злой, Возят мои книги в седельной сумке, Читают их в пальмовой роще, Забывают на тонущем корабле. Я не оскорбляю их неврастенией, Не унижаю душевною теплотой, Не надоедаю многозначительными намеками На содержимое выеденного яйца, Но когда вокруг свищут пули, Когда волны ломают борта, Я учу их, как не бояться, Не бояться и делать, что надо. И когда женщина с прекрасным лицом, Единственно дорогим во вселенной, Скажет: "Я не люблю вас", Я учу их, как улыбнуться, И уйти, и не возвращаться больше. А когда придет их последний час, Ровный, красный туман застелет взоры, Я научу их сразу припомнить Всю жестокую, милую жизнь, Всю родную, странную землю И, представ перед ликом Бога С простыми и мудрыми словами, Ждать спокойно Его суда. Mis lectores Un viejo vagabundo que allá en Addis Abeba había subyugado a muchas tribus me hizo llegar con un lancero negro un saludo compuesto con mis versos. Un teniente que había transportado sus lanchas cañoneras bajo el fuego enemigo, toda una noche, sobre el Mar del Sur, me citó de memoria versos míos. Un hombre que metido entre el gentío mató al legado del emperador vino a estrechar mi mano para darme las gracias por mis versos. Muchos: fuertes, alegres y malvados, y matadores de hombres y elefantes, muertos de sed en medio del desierto, congelados al borde de los hielos perpetuos, criaturas leales de un planeta fuerte, alegre y malvado, acarrean mis libros en la alforja, los leen en un bosque de palmeras y los olvidan en un barco hundido. No los insulto con la neurastenia, no los vejo con la bondad del alma, ni insisto en aludir al contenido profundo de una cáscara vacía, pero si en torno suyo silban balas, si el oleaje rompe la borda de sus barcos, enseño a no temer, a no temer y hacer lo que haga falta. Y cuando una mujer de cara hermosa, la única amada en todo el universo, diga: «no os quiero», enseño a sonreír y a no volver jamás; y cuando los alcance la última hora y una roja y opaca bruma cubra sus ojos, les enseño de inmediato a recordar la vida dulce y cruel, toda esta Tierra familiar y extraña, y a presentarse ante la faz de Dios con palabras sencillas y serenas para esperar tranquilamente el juicio. (1921)


 

Cabecera

Portada

Índice